The moon was an olive of silver and green,
When the boy of Fuente Vaqueros was seen.
He carried the music of rivers and clay,
And a theatrical magic that turned night to day.
He was Federico, the prince of the song,
Whose heart was a guitar where passions belong.

He ran with the gypsies, he captured their cry,
The deep cante jondo that cuts through the sky.
His verses were painted in jasmine and blood,
A lyrical river, an emotional flood.
“Green, how I want you green,” was his chant,
A color of longing no system could grant.

He traveled to Harlem, he walked through the crowd,
And sang of the lonely, the black, and the proud.
With Dali and Buñuel he challenged the old,
In surrealist dreams where the secrets were told.
He was laughter and weeping, a theatrical flame,
Who gave to the sorrow a beautiful name.

× × ×

But behind the bright canvas of music and play,
Was a dangerous passion that walked the wrong way.
His Sonnets of Dark Love were hidden from view,
The forbidden desires that everyone knew.
He loved with a fury that bordered on fright,
In a country of iron, of shadow, and night.

Then the civil war erupted, a furnace of hate,
And the fascists of Franco marched into the gate.
They hated his genius, his free-thinking art,
And the unnatural passions that lived in his heart.
They hunted the poet through Granada’s old street,
While the drums of the tragedy ruthlessly beat.

He refused to take flight, with his visor wide thrown,
For he thought that his city would shelter its own.
But they dragged him away to the olive-tree hill,
Where the air of the morning was heavy and chill.
By the spring of Alfacar, they ordered the slate,
And the voice of the republic surrendered to fate.

× × ×

They shot him in darkness, they left him un-found,
In a grave without name in the Andalusian ground.
They killed the frail vessel, they silenced the man,
But they couldn’t undo where the poetry began.
The wind through the olives still carries his cry—
The immortal Lorca, the voice of the sky.

Цыганская душа Гранады

Серебрилась оливкой на небе луна,
как Фуэнте-Вакерос очнулся от сна.
Этот мальчик принёс шум реки и ручья
   в мир,
и магию сцены, где полночь — ничья.

  В его сердце гитара звенела искро́й,
  cante jondo — сплетение тени и света,
  закипала, бурлила испанская кровь,
  омывая цыганскую душу поэта.

Рифмой в строфы ложились жасмин и следы
бушевавших пожаров, бурлящей воды.
«Я зелёного цвета люблю благодать —
алой грустью его у меня не отнять.»

  Среди шумной толпы — был он в Гарлеме — свой,
  площадями читал свои песни бездомным.
  И Дали с Бунюэлем — как дружный конвой —
  разгоняли руками тоску и истому.

Он пел гордым, пел чёрным, — о доле судьбы.
Что, оскалясь, кидалась под ним на дыбы.
Хор вокруг гомонил, он рыдал, хохоча,
безнадежный больной без лекарств и врача.

× × ×

Но за ярким холстом рифм, плакатов и пьес
тлело жаркое пламя, терзал клетку бес.
Альбасетский блондин, погубившая страсть,
черный уголь сонетов любви злая власть.

  Блажь объятий неистовых, вязких, как мёд,
  лунный свет путеводный — блаженство агоний.
  А вокруг — бунт, военный мятеж, разворот.
  Зазеваешься чуть — и настигнет погоня.

Им претил яркий гений, задиристый нрав,
и та страсть, что таил он, оков не познав.
Ночь гремела брусчаткой мембран мостовых
дробью била картечь каблуков постовых.

  Он надеялся, город родной защитит, —
  от псарей с их шакалами бегать — не метод.
  Но, конечно, поймали, скрутили — почти
  невесомую, звонкую душу поэта.

Отвезли в Альфакар, там, где рощи олив,
там, где утренний воздух студён и пуглив,
как последняя рифма на зло и добро —
его пуля со свистом вошла под ребро.

× × ×

Тебя наспех, в ночи́, стыдно скинули в ров,
пара комьев земли — прикрыть бьющую кровь.
Они могут дыханья прервать чистый вздох —
но не песню,         тебе подпевал, верно, бог.

Ветер ветви оливы качает, жива
твоя песня, бессмертных стихов кружева.

El alma gitana de Granada

Aceituna de plata y de verde brilló,
cuando el niño en su cuna vaquera nació.
Traía la música del barro y la ría,
y magia de tablas que hace noche de día.

  En su pecho guitarra vibraba en chispero,
  cante jondo —tejido de sombra y lucero—,
  hirviendo en las venas la sangre andaluz,
  bañaba el alma gitana al luz.

Se fundían jazmines y huellas en verso,
del fuego encendido, del río perverso.
«El verde yo quiero, su gracia adorada;
su roja tristeza jamás arrancada».

  En Harlem bullente, sintiéndose hermano,
  cantó a los sin techo por plazas y suelo.
  Con Dalí y Buñuel, apretando la mano,
  vencían con risas desidia y desvelo.

Cantó al negro altivo el destino marcado,
que fiero mostrábase al fin desbocado.
Lloraba riendo con loco arrojado,
enfermo sin cura, sin médico al lado.

× × ×

Tras la viva tramoya de versos y escenas
ardía una llama que abría sus venas.
El rubio albaceteño, pasión traicionera,
carbón de sonetos de oscura quimera.

  Delirio de abrazos tan densos cual miel,
  la luna de guía en dichosa agonía.
  Y en torno la guerra, la furia y cuartel:
  si bajas la guardia, la caza te ansía.

Su genio altanero y su libre latir,
su ardiente pasión sin mordaza ni ley,
hirieron la noche con seco crujir:
los cascos de guardia retumban sin rey.

  Soñaba que el pueblo abrigo le diera;
  huir de los perros no fue su manera.
  Mas pronto lo atan, quebrando de tarde
  la ingrávida y limpia tonada del bardo.

Lleváronlo a Alfacar, olivar tan sombrío,
donde el aire del alba es esquivo y bravío;
cual rima postrera entre sombras y lumbre,
la bala silbando su pecho al cumbre.

× × ×

En fosa olvidada tu cuerpo quedó,
vil tierra cubriendo la sangre que hirvió.
Pudieron cortar de tu aliento el latido,
mas nunca la voz que con Dios ha nacido.

El viento en las ramas despierta el ramaje:
tu canto aún vive en eterno encaje.