Подражание Луису де Гонгора-и-Арготе

Голубку с Турии я шлю к тебе опять:
  в ней — перья белые и кротость глаз святая.
  Над лавром Греции, вдали один сгорая,
свой медленный огонь готов тебе отдать.

Её невинный вид, шёлк пуха, шеи гладь —
  прозрачный пенный воск, над нежными крылами,
  дрожащий иней, жемчуга, туман и пламя…
Печаль сомкнутых губ, безмолвия печать.

Ты проведи рукой по этой белизне —
  в честь красоты твоей полёт над бездной снов.
Ты слышишь шорох — покрывалом тает снег.

Так сердце моё в ночь, в полуденном огне,
  в тюрьме немой любви, под тяжестью оков,
изнемогая без тебя, поёт тебе и мне.

Язвы любви

Этот огонь и свет, что жжёт до дна,
  этот пейзаж в дыму и серой пыли,
  эта боль… — Мысль одну лелеяли и таили.
Тоску неба, мира, часа — и тишина.

Кровавый плач лиры пожарищ — вид из окна, —
  факел без пульса полн одичавшей силы,
  тяжесть морей тело моё раздавила,
скорпион затаился в моей груди, без сна —

гирлянда роз, постель, в ней истерзан я,
  от бессонницы грежу лишь снами о нашей встрече
на руинах моей груди, затонувшего корабля.

Благоразумен, погружаюсь в океан тебя
  сквозь долину твоего сердца — дорога в вечность
дарит мне глоток цикуты и мудрость небытия.

Сонет о венке роз

Венец! Скорее! Я иду ко дну!
  Плети! Пой, плачь, рыдай и пой напропалую!
  Тень душит горло, и январский свет вслепую
идёт как вспять, штурмуя тишину.

Как я тебя люблю как ты — меня; в плену
  звёзд ветер и дрожанье стебля всуе
  стон анемонов ураганом сдует —
на целый год на тёмную войну.

Пейзаж открытой раны — насладись,
  пролей ручьи, сломай тростник руками,
с бедра
  слизни́
    кровь, —
      мёда восковую слизь.

Скорей! Чтоб вновь в едином теле мы слились,
  разбитым ртом кусает душу камень,
врасплох застало время нашу жизнь.

Поэт говорит правду

Хочу рыдать от боли — слышишь ты? —
  Люби меня, люби, — со мной рыдая,
  ночь соловьёв спускается, святая,
кинжал ли поцелуй, средь темноты.

Убить свидетеля, топтавшего цветы —
  мой плач, мой пот, мечты не умирают!
  Пусть солончак от края и до края —
пшеницы твёрдой — колос хрипоты.

Пускай не рвётся нить клубка, мотка,
  «Люблю — любим», где страсть горит, не стынет
под ветхим солнцем в старые века.

  Ты мне не дашь, я не прошу; отныне —
возьмёт себе лишь смерть, ну а пока
  дрожащей плотью — тени не отнимет.

Поэт просит свою любовь написать ему

Любовь моих недр, моей плоти, живая смерть,
  напрасно жду, когда хоть строку пришлёшь ты;
  как цветок, высыхая в пустыне, грезит о прошлом:
я готов, живя вне себя, — тебя потерять посметь.

Неведома камню тень, воздуху — не истлеть,
  не помня о настоящем — ни сна о прожитом.
  И сердцу в глубине уже безразлично тоже
замерзающий мёд, пролитый с луны, как медь.

Я выстрадал дни тобой, вывинтил вен ржавый кран,
  тигр и голубь слились над бедром твоим, хоть кричи —
в битве лилейных ласк и лютых ран.

  Наполни же потоком слов мои ручьи
души, безбрежной словно чёрный океан   безумия, или дай мне пропасть в ночи,

О, тайный голос тёмной страсти

О тайный голос страсти тёмной студень!
  О язва! О овечий стон без шерсти!
  Желчи игла, на дне — камелия в конверте,
поток без моря, крепость без орудий!

Огромна ночь, гора — о, профиль судий,
  Гора небесной боли в гордой смерти!
  Пёс в сердце, голос загнан, клетью —
безбрежный шум, ирис созревшей сути.

Беги, горячий голос льда, — холодный
  не потеряй меня в непроходимой чаще,
где сохнет плоть и небеса — бесплодны.

  Слоновой кости череп мой пропащий,
  оставь, разбей печаль, на счастье — будет чаще:
Я сам — любовь, я — часть самой природы!

Сонет о нежной жалобе

Боюсь утратить чуда хлопья чар,
  свет глаз твоих, античных статуй мрамор,
  дыханья роза, бабочка свечи из храма, —
что на моей щеке порхает по ночам.

Мне больно быть в начале всех начал,
  ствол без ветвей — как холст, лишенный рамы.
  Комок бы глины, пядь земли, — червю страданья
что точит грудь мою, рыхлит печаль.

Коль ты — сокровище пусть тайное моё,
  мой крест, мой кол, и боль, что светом дышит,
коль я лишь пёс в имении твоём, —

  не дай лишиться обречённых дней, ты слышишь?
  Укутай реки в плач воды и ветра свыше, —
листвою осени, исхоженной вдвоём.

Ночь бессонной любви

Вверх шли сквозь ночь, луна полна, полней —
  я плакал горько, эхом смех бил глухо.
  Пренебрежение твоё — мгновенья духа
голубкой на цепи дарило мне.

Вниз через ночь. Хрусталь печали в ней
  глухую даль оплакивая сухо.
  Моя же боль — лихих агоний мука —
над сердцем из песка в пыли огней.

Заря сковала нас в постели, кроме
  прижатых уст — к потоку ледяному
пролитой бесконечной яркой крови.

  Входило солнце сквозь балкон, по дому
лучи коралла распустив цветком короны.
  Укрыто сердце саваном истомы.

Поэт спрашивает свою любовь о заколдованном городе Куэнка

Сколь мил тебе тот город, что ручей
  между сосновыми сточил стволами?
  Ты знаешь сны, дороги, хлыст — ветрами
стегавший стены боли, мук, речей?

Луны осколки голубой в огне ночей,
  поющий Хукар омывает хрусталями;
  шипы, целуя пальцы, розу в камень
любовью коронуют палачей.

Ты вспоминай меня, взойдя наверх,
  молчанием, свернувшимся покорно,
змеёю, средь сверчков, теней забытых вех,

  И в воздухе прозрачном, звонком, горном, —
заметишь ли цветок, что я навек
  тебе послал из сердца вырвав с корнем?

Поэт говорит по телефону со своей любовью

Песчаную дюну груди оросил мне твой голос,
  в дощатой, глухой, тесной, сладостной будке.
  Весна простиралась на юг моих ног, незабудки
цвели вплоть до самого севера вился мой волос.

Света сосна в узкой щели кабинки, как полоз,
  змея, тонкий прут, нерождённый, несеянный, жуткий —
  и плач мой впервые зажёг в эти вечные сутки
под потолками надежды венка тонкий колос.

Голос, далёкий и сладостный, мною пролитый,
голос, далёкий и сладостный, мною испитый,
  сладостный голос, далёкий: как ранена лань;

  далёкий, как темная ночь в предрассветную рань,
и сладостный, словно глоток снегопада с ракиты —
  далёкий и сладостно-красный мозг моих ран.

Любовь спит на груди поэта

Как я тебя люблю, тебе не снилось,
  ты спишь во мне, и сон твой тих, спокоен.
  Я прячу тебя, плача, и за мною
пронзая сталью — голос, мне на милость.

Что сотрясает плоть, звезду, светило,
  мою истерзанную грудь словами кроет,
  смущенье подпалило крылья роя —
твой строгий дух жгутом перехватило.

В садах полно людей, толпа гудит,
  нас ждут в зеленых гривах кони света —
я — весь агония, ты — тело посреди

  огней, ты спи, пока горят рассветы —
Играет кровь моя на скрипке, погляди,
  они подстерегают нас с ответом.